История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье
Вардане предложившему ему поселиться в своем дворце: «Если бы вы пришли, – сказал Аполлоний, – в Тиану, мою родину, и я пригласил бы вас остановиться у меня, согласились бы вы?» – «Нет, клянусь Зевсом, – ответил царь, – разве только здание, в котором вы хотели бы меня разместить, смогло бы вместить всех моих офицеров и всю мою стражу». – «Я в таком же положении, – возразил Аполлоний. – Если бы я поселился выше своего состояния, я не чувствовал бы себя удобно; ибо избыток утомляет мудрецов более, чем недостаток – вас.». Тогда он снял жилье у частного лица.
Его бескорыстие равнялось его любви к простоте. Царь, желая выразить ему свое уважение делами, послал к нему евнуха с поручением сказать, что он может сделать десять просьб по своему усмотрению, и все они будут удовлетворены. Евнуху было приказано уговаривать его просить о чем-то великом и важном, так как намерение царя было проявить свою щедрость к человеку, которого он ставил выше всех, кого когда-либо рождала Греция. Это должно было совершиться на следующий день с церемонией, на торжественной аудиенции в присутствии всего двора.
Явившись туда, Аполлоний сказал царю: «Государь, я не стану полностью отказываться от вашей щедрости, но вместо десяти милостей, которые вы хотите мне даровать, я попрошу лишь одну, которая заменит мне все. Недалеко отсюда живут греки, потомки древних эретрийцев, которых Дарий, сын Гистаспа, переселил сюда шестьсот лет назад. Он отвел им бесплодную землю, где у них есть лишь небольшой участок хорошей почвы, который они тщательно обрабатывают; но когда приближается время жатвы, соседние варвары приходят и все разоряют, лишая их плодов их трудов и обрекая на ужасный голод. Поэтому я прошу вас избавить их от этого притеснения и дать им возможность мирно пользоваться местом изгнания, которое им предоставил Дарий». Царь согласился на просьбу Аполлония и ответил: «До вчерашнего дня эретрийцы, о которых вы говорите, считались моими врагами и врагами моих предков, потому что некогда они первыми напали на нас, сожгли Сарды; но отныне они будут считаться друзьями, и я назначу им доброго правителя, который будет судить их справедливо. Впрочем, почему вы отказываетесь от девяти даров, которые я готов вам предоставить?» – «Потому что у меня еще нет друзей в этой стране». – «А вам самим ничего не нужно?» – «Мне нужны фрукты и хлеб; с этим я живу прекрасно».
Нет ничего благороднее этого поступка Аполлония. Он оставался верен себе до конца; и когда он отправился в Индию, то попросил царя вознаградить хозяина, у которого он жил, и магов, с которыми у него было несколько бесед. Таким образом, он ничего не взял для себя и воспользовался щедростью и благосклонностью великого князя только для других. У него была лишь одна страсть – философская гордость.
Он виделся с магами, как я уже сказал, но тайно, наедине с ними, не допуская даже своего верного Дамиса к столь высоким беседам. Он признавал, что получил от них некоторые знания, но утверждал, что и сам поделился с ними своими. Они были, по его словам, мудрыми людьми, но не совершенными. В Индии он должен был найти философов, достойных всей его признательности.
Индия – страна чудес для Аполлония и Дамиса. Люди ростом в семь с половиной футов, змеи в семьдесят локтей, женщина наполовину черная, наполовину белая – все это ничего не стоит нашим путешественникам. Я оставляю за собой право подробно описать чудеса брахманов, которые относятся более непосредственно к моему предмету. Здесь же я хочу отметить некоторые географические и астрономические ошибки наших философов и их историка.
Они называют Кавказом горную цепь, ограничивающую Индию с запада и отделяющую ее от персидского государства. Это была уже древняя ошибка, придуманная македонцами – современниками Александра, чтобы смешно льстить этому завоевателю, чью славу они умаляли, стремясь ее возвеличить. Страбон, живший в одно время и в той же стране, что и Аполлоний, но несравненно более рассудительный и образованный, чем этот мнимый мудрец, хорошо заметил эту ошибку, о которой даже не подозревали Филострат и его герой. Они переносят в эту же страну миф о Прометее: цепи, которыми несчастный был прикован к скалам Кавказа, еще сохранились и были якобы виде́ны Дамисом.
Поднимаясь на упомянутую гору (Паропамис), Аполлоний излагает Дамису свои астрономические познания. Он говорит ему, что с этих высот небо кажется более лазурным, звезды – больше, а солнце восходит еще до окончания ночи. «Эти явления, – добавляет он, – не остаются неизвестными даже пастухам». Скажем лучше: им не поверили бы даже самые простые люди.
Переправившись через реку Инд, Аполлоний оказался во владениях царя-философа по имени Фраот, любителя простоты, жившего без роскоши и без стражи, довольствовавшегося плодами земли, которые он возделывал своими руками, воздерживавшегося от вина – словом, во всем следовавшего учению индийских философов, у которых учился Пифагор. Встреча не могла быть более удачной для Аполлония, который, однако, провел с Фраотом лишь десять дней, так как обычаи индийцев не позволяли иностранцам оставаться в их городах дольше. Заметим, что Аполлоний, знавший все языки, тем не менее нуждался в переводчике, чтобы понимать Фраота, пока тот говорил на индийском. Но после первого знакомства их беседы велись на греческом, который индийский царь владел весьма свободно.
По истечении трех дней Аполлоний отправился в жилище брахманов, которое было конечной целью его путешествия. Здесь чудесное явлено без меры. Эти мудрецы обитали между Гифасисом и Гангом, на холме, окруженном облаком, служившим им защитой; с его помощью они становились видимыми или невидимыми по своему желанию. Они были столь же грозны своей сверхъестественной силой, сколь достойны уважения своими возвышенными познаниями. Ибо молнии и громы были в их распоряжении, и таковы были орудия, коими они отражали врагов.
«Александр, – сказал Фраот Аполлонию, – не дошел до них. Но если бы он приблизился и осмелился напасть на них, то не достиг бы успеха, даже если бы в его войсках было десять тысяч Ахиллов и тридцать тысяч Аяксов. Геракл и Дионисий испытали это; и их попытки, предпринятые совместно, объединив силы, чтобы завладеть небольшим холмом, обернулись для них позором».
Действительно, поднимаясь на холм, Аполлоний увидел неизгладимые следы их поражения. Для этой атаки они использовали Панов или Фавнов; и земля сохранила отпечатки копыт, лиц, бород и спин. Казалось, они скатились по склону.
Но не только эти чудеса предстали перед жадным взором Аполлония. Помимо чудесного колодца (который, в действительности, вероятно, был минеральным источником, насыщенным металлическими частицами), он увидел два сосуда: один – для дождей, другой – для ветров, верные средства для увлажнения или иссушения земли по мере надобности.
Брахманы призвали его одного, и, когда он прибыл, то застал их всех сидящими, а Иарха, главу их общины, – на возвышенном троне, более украшенном, чем места остальных. Иарх, желая сразу же доказать свою мудрость и поразить чужеземца, вместо того чтобы спрашивать, кто он, откуда пришел и что привело его, сам рассказал ему всю его историю: в каком городе и от каких родителей он родился, что случилось с ним во время пребывания в Киликии, как он нашел Дамиса в Ниневии и привязался к нему; словом, он изложил всю его жизнь и приключения во время путешествия – и все это на греческом, которым владел, как родным.
Между тем приближался полдень, время, когда они обычно поклонялись Солнцу. Они начали с омовения для очищения. Затем, образовав хор, во главе которого встал Иарх [5], все ударили по земле жезлами, которые держали в руках. Тотчас земля изогнулась, подобно набухающей волне, и подняла их на высоту двух локтей. В этом положении они пропели гимн, после чего
